… Пожилой арестант прибрел из Тулы в тяжелых ножных кандалах. Ноги опухли, он шел с трудом. Он просил заменить ему ножные кандалы ручными. Такая замена допускалась правилами. Начальник конвоя, по настоянию Гааза, согласился; но “чиновник по особым поручениям” из канцелярии генерал-губернатора запретил и отказался исправить строку в списке арестантов вместо “следует в ножных кандалах” написать “в ручных”.

О том, что произошло после этого, генерал-губернатору доносил другой чиновник: “Тогда Гааз, подойдя к кузнецу, готовящемуся ковать арестанта, отнял у него кандалы и, несмотря на протест бывших тут чиновников, их не отдал”.

Неукоснительный порученец генерал-губернатора велел все же заковать больного арестанта. После этого, как писал второй чиновник, Гааз «громким голосом упрекает в присутствии арестантов чиновников, что они “злодеи, тираны, варвары, мучители…”. При этом в чертах лиц арестантов можно видеть явное негодование против всех г.г. чиновников”.

Этот донос заканчивался так же, как и многие другие подобные сочинения за предшествовавшие двадцать лет: “Присутствие Гааза в главном этапе и пересыльном замке излишне и причиняет вред и замешательство в службе”.

Но так же, как в те годы, когда удаления Гааза требовали генералы и полковники и сам тогдашний министр Закревский, упрямый Федор Петрович, вопреки их правилам, их опыту, вопреки всей ведомственной канцелярской, полицейской логике, а по мнению многих, и вопреки здравому смыслу, не уступал и не отступал. В 1849 году он писал губернатору:

“В прошлое воскресенье четырехлетняя сирота, следуя при своей тетке – крестной матери, сопровождающей добровольно своего мужа в Сибирь, от нея была отторгнута, и, так сказать, перед глазами Вашего Сиятельства и Высокопреосвященного митрополита, крестная мать лишена своей питомки, а малолетняя сирота бесчеловечно брошена на улице.
В совести своей полагаю, что причины несчастий, кои вверенные нам люди от таких приключений претерпевают, состоят не в Коптеве, но в нас, членах здешнего попечительнаго о тюрьмах комитета, не наблюдающих между собою истину и мир, без которых, как пророк Захария говорит, “угодного не сотворится”, но хотя и не предвижу, когда сие бедствие будет удалено, однакоже, когда дело доходит до ужасного, то вменяю себе в обязанность представлять Вашему Сиятельству, чтобы участь пересыльных арестантов не была предоставлена единственно на произвол г. Коптева. Девочка эта со слезами хотела броситься к тетке, но тогда смотритель взял ее за ручку и тетка даже не успела проститься с ребенком… Коптев так поступил на том основании, что малютка не значилась в статейном списке”.

И эта жалоба была признана графом Закревским “не заслуживающей уважения”.

Гааз не отставал, хотя его все чаще донимали хвори, мучила одышка, он чувствовал, как слабеет. К вечеру ноги плохо слушались, опухали.

Зато его противники не ослабевали ни чистом, ни упорством. Они менялись. Новые молодые резвые чиновники, новые сановные члены комитета старались побольнее ущемить, уязвить, высмеять надоедливого старика.