Детская душа тянется к детской чистоте, и дети тянутся и льнут к нему.
— Ведите меня к детям! — так в каждом городе, куда он приезжал, говорил о. Иоанн.
И его ведут в приюты, в училища, в гимназии. Дети ждут его; какая-нибудь пятилетняя крошка спрашивает:
— К нам святой приедет?
Надо видеть, какой радостью сияют глаза детей, когда он входит к ним и всей душой отзывается на их ласку, любовь, говорит им слова, понятные и оставляющие неизгладимый след в их душах на всю жизнь. Ласковый к детям вообще, о. Иоанн ещё теплее относится к детям больным. Однажды, во время посещения им Левашевского пансиона в Киеве, о. Иоанну указали девочку, перенёсшую тяжёлый тиф. После тифа у неё образовался нарыв за ухом, который накануне только был вскрыт. Едва о. Иоанн взглянул на девочку, вся его фигура внезапно озарилась огнём чувства. Он быстро подошёл к больной, упал перед кроватью на колени, приник лицом к головке маленькой страдалицы и осыпал её ласками и поцелуями.
— Милое дитя, тебе не больно… страдалица ты моя,— шептал он.
Воцарилось совершенное безмолвие. Можно было вспомнить отдельные слова, но нет сил передать тон, оттенки голоса и все переливы несравненной ласки и страстной жалости, которая вырвалась из любвеобильной души пастыря.

В эту поездку сбывается наша мечта- побывать в Кронштадте!

Удивлена и прониклась Кронштадтом, этим вобщем-то некрупным сейчас городком, но имеющим такую историческую и военно-морскую славу! А также духовность.

Благодаря рассказам экскурсовода о жизни и деятельности кронштадского пастыря, узнаем очень много нового. Оказывается, Батюшка Иоанн совсем не на лаврах почивал, а его в начале священнической деятельности направили в город, куда ссылали неблагонадежные элементы, ссыльных, и прочих людей. И это делало город далеко не самым интеллигентным, образованным, безопасным. Когда зимой не было работы или приработка у населения, народ пил по страшному, и батюшка сам ходил по этим ночлежкам, кабакам и спасал людей, как он отдавал свои последние сапоги бедным, т.к. в городе
нищета процветала…

То, что именно в Кронштадте прославился о. Иоанн, наверное, не случайно. Выстроенный и заселенный по царскому указу город, хоть и построен был лучшими архитекторами, из-за своего островного положения долгие годы оставался для населения гибельным местом. И причина не только в островном положении города и неумении распорядиться свободным временем людям, для которых дом – это морской кубрик с казенной койкой и пищей.

Мужчины, уставшие от военной службы со строгим распорядком дня, ночных вахт и частых экстремальных ситуаций, на берегу пускались, что называется, во все тяжкие грехи. В свои нечастые увольнительные дни и часы засиживались в питейных и ночных заведениях.

В период ледохода и ледостава Кронштадт был совершенно отрезан от мира. Газета «Кронштадтский вестник» писала: «Кронштадт периодически по два раза в год подвергается осадному положению, налагаемому на него природою». На зиму порт замирал, и тысячи людей полгода бедствовали, перебивались случайными заработками, ждали помощи благотворительных
обществ. Это осложняло жизнь горожан. Такая концентрация бедствующих и грешных людей нуждалась в духовном пастыре.

Батюшка Иоанн для всех находил и слово утешения, и оказывал материальную помощь. Он не разбирал, что привело человека к нищете и падению, а подавал потому, что человек нуждался. Не раз возвращался домой или босиком, или без пальто. Отдавал неимущим. Прихожане приносили матушке обувь, говоря ей: «Твой отдал кому-то обувь, придет босым». Скоро он убедился, что такая благотворительность недостаточна для общей бедности.

В 1874 г. основал православное христианское братство «Попечительство святого апостола Андрея Первозванного». Он прожил 53 года в одной квартире и не искал лучшей обстановки. Сейчас эта квартира по адресу ул.Урицкого,21 отдана верующим, которые снова едут в Кронштадт к батюшке Иоанну.

В годы служения отца Иоанна ежегодно Кронштадт посещало более 20 тысяч паломников, а позднее их число достигало 80 тысяч. Только на первой неделе Великого поста собиралось до 10 тысяч человек. Много тысяч душ он извлек из тины греха, многих спас от отчаяния, утешил, возвратил к честной трудовой жизни.

«Кто в России не знает знаменитый балкончик на Посадской?!»,- так говорили современники Батюшки. К этому балкончику на 2 этаже каждый день приходили люди, и батюшка их благословлял, за неимением возможности благословить каждого лично, т.к. у его дома собиралось очень много почитателей.

Сегодня здесь полностью воссоздана гостиная. В ней хранятся личные вещи отца Иоанна. К примеру, палица, которой он был награжден в 1895 году к 40-летию своего служения в священном сане. Рядом восстанавливается кабинет. Старинную обстановку воссоздают по сохранившемся фотографиям. А к балкончику, как и сто лет назад, вновь приходят люди.

Когда находишься в этой квартире отца Иоанна, чувствуешь там особую атмосферу… Такое умиротворение, покой, уютность и радостность, светлость.. Что ты действительно пришла в гости, к Дорогому Батюшке…

Я думаю, это такое место, где обязательно стоит побывать православному человеку.

Жалко, что мы не успели послужить там молебен. А также не успели заехать на кладбище, где похоронена мама о.Иоанна, и его келейница, верная помощница монахиня Параскева.
Но очень хочется верить, и я верю, что снова попаду в Кронштадт. Какое счастье, что сейчас доступны эти святыни!

А еще мне захотелось как можно скорее побежать в магазин и купить книжку Митрополита Вениамина Федченкова об Иоанне Кронштадском, о его жизни, и книгу «Воспоминания современников» о нем. А также дома, прямо сейчас, раскрыть «Моя жизнь во Христе».»

2006 год

Взяли его ребята и принесли в дом. Соорудили ему гнёздышко из травы и веточек. Вова кормил малыша, а Ира поила и выносила на солнышко.

Вскоре птенчик окреп, и вместо пушка у него стали перышки вырастать. Ребята нашли на чердаке старую птичью клетку и для надежности посадили в неё своего любимца – уж очень выразительно стал на него кот поглядывать. Целыми днями у дверей дежурил, момента удобного дожидался. И сколько его дети ни гнали, глаз с птенчика не сводил.

Лето пролетело незаметно. Птенчик на глазах у детей вырос и начал по клетке летать. А вскоре ему в ней тесно стало. Когда клетку на улицу выносили, он бился о прутья и просился на волю. Вот и решили ребята своего питомца выпустить. Конечно, жалко им было с ним расставаться, но лишать свободы того, кто создан для полёта, они не могли.

Однажды солнечным утром простились дети со своим любимцем, вынесли клетку во двор и открыли. Птенчик выпрыгнул на траву и оглянулся на своих друзей.

В этот момент появился кот. Притаившись в кустах, он приготовился к прыжку, бросился, но… Птенчик взлетел высоко-высоко…

Святой старец Иоанн Кронштадтский сравнивал нашу душу с птицей. За каждой душой враг охотится, поймать хочет. Ведь поначалу душа человеческая, совсем как птенец неоперившийся, беспомощна, летать не умеет. Как же нам сохранить её, как вырастить, чтобы не разбилась она о камни острые, не попала в сети ловца?

Господь создал спасительную ограду, за которой растёт и крепнет наша душа, – дом Божий, Церковь святую. В ней душа учится возлетать высоко-высоко, к самому небу. И познаёт она там такую светлую радость, что ей никакие земные сети не страшны.

Иустин (Попович) «Философские пропасти»
О рае русской души

Недалеко от дома, где жил о. Иоанн, находилась мелочная торговля некоего Петрова. В лавку этого Петрова ежедневно и заходил батюшка и просил разменивать ему деньги на мелочь, которую затем собирал в полотняный мешок и уходил раздавать нищим. Так дело шло много времени, несколько лет подряд.

Лавочник Петров тяготился иногда ежедневным разменом денег и был недоволен тем, что возле его лавочки собирались целые толпы нищих, поджидавших выхода «батюшки». Нищие — не покупатели и только мешали настоящим покупателям. Торговля Петрова, несмотря на это, шла очень бойко; он приписывал это близости странноприимных домов.

Однажды, по обыкновению, о. Иоанн вошёл утром в лавку Петрова и попросил разменять ему 20 рублей на мелочь. В лавке в это время находилось много покупателей. Мелочь была нужна лавочнику для себя, он в душе негодовал на о. Иоанна за то, что тот заставляет его целые полчаса отсчитывать пятаки и копейки, и подумал: «Шёл бы ты себе в другое место со своей мелочью!»

Батюшка, точно угадывая мысли лавочника, как-то особенно, с укором взглянул на него, но не сказал ни слова.

На следующий день он не явился к Петрову за мелочью, и последующие дни также не заходил. Так прошёл месяц. И вот, лавочник замечает, что торговля его пошла на убыль. Что ни день, то хуже и хуже, и, наконец, дело дошло до того, что хоть прикрывай лавочку.

Затужил Петров, никак не может понять он причины неудачи и горько жаловался одному из своих друзей. Тот тоже не мог объяснить, откуда беда пришла, да вдруг и спрашивает:
— А что, о. Иоанн, всё по-прежнему к тебе ходит за мелочью?
— Нет, что-то перестал ходить, давно уже его у меня не видно.
Приятель задумался.
— Не обидел ли ты батюшку чем-нибудь? Почему он перестал ходить к тебе?

Тут лавочник вспомнил последнее посещение о. Иоанна, свою досаду на него, то, как он про себя проклинал нищих — и его, точно молния, осенила мысль. Не откладывая дела, в тот же день отправился он к о. Иоанну, бросился ему в ноги и со слезами воскликнул:
— Батюшка, простите!
О. Иоанн поднял его и успокоил:
— Я не сержусь на тебя,— сказал он,— хотя видел, что у тебя тогда были дурные мысли. Не меня ты обидел, а моих бедняков, моих нищих… А с ними Бог.

С этого дня батюшка опять стал заходить к Петрову в лавочку за мелочью, и торговля последнего быстро поправилась и расцвела по-прежнему.

Только что пробило пять часов утра, как из убогих посадских избушек начали выскакивать фигуры, мужские и женские, в каких-то «маскарадных» костюмах: кто в кацавейке и больших калошах, кто в зипуне с торчащими клоками ваты; на голове остов цилиндра, соломенная в дырах шляпа и тому подобное. Все торопятся, точно по делу бегут…

– Не опоздать бы, не ушел бы…

Только это у всех и на уме, потому что если «опоздать» или «он» ушел – день голодовки и ночлега под открытым небом.

Конечно, этот «он» – отец Иоанн, «отец» и единственный печальник всей кронштадтской подзаборной нищеты… Без него половина «посадских», вероятно, давно извелась бы от холода и голода.

– Куда же вы так торопитесь?– спросил я одного оборванца, когда первый раз знакомился с «золотой ротой Кронштадта».

– В «строй», – отвечал он, – кто опоздает к раздаче – после не получит.

Я пошел тоже за бежавшими…

На дворе было холодно и совсем еще темно; фонарей в этих улицах в Кронштадте нет, так что ходить приходится почти ощупью. Мы прошли несколько улиц, пока на горизонте обрисовался купол Андреевского собора.

– Где «строиться?» – спрашивали золоторотцы друг друга…

– У батюшки, у батюшки… Он сегодня не служит в соборе.

Когда я подошел к дому, в котором живет отец Иоанн, там собралось уже несколько сот оборванцев и народ продолжал стекаться со всех сторон.

– Стройся, стройся,– слышались голоса.

Сотни собравшейся голи начали становиться вдоль забора, начиная от дома отца Иоанна по направлению к «Дому трудолюбия». На одной стороне становились мужчины, на противоположной панели– женщины. Меньше чем в пять минут образовалась длинная лента из человеческих фигур, примерно в полверсты. Бедняки стояли в три колонны, то есть по три человека вряд, так что занимали всю панель, женщин было гораздо меньше мужчин.

Все ждали…

Долго я ходил по линии «строя», всматриваясь в эти изнуренные лица, исхудалые, оборванные фигуры… На лице каждого можно было прочесть целую житейскую драму, если не трагедию… Были тут молодые, почти юноши и седые старцы, попадались на костылях, убогие, с трясущимися головами, с обезображенными лицами…

Да, такую коллекцию «сирых» трудно подобрать; если каждый из них в отдельности не способен тронуть сердце зрителя, то коллекция этих «детей отца Иоанна» может заставить дрогнуть самое черствое сердце! Пусть большая часть их пьяницы или люди порочные, пусть сами они виноваты в своем положении, но ведь это люди… люди страдавшие, страдающие и не имеющие в перспективе ничего, кроме страданий! Вот бывший студент медицинской академии, вот надворный советник, поручик, бывший купец миллионер, вот родовой дворянин громкой фамилии… У этого семья и больная жена, у того старуха мять, сестры… Мне показали старика, который двадцать лет питается одним хлебом и водой, у него высохла правая рука, он лишился возможности работать и двадцать лет живет подаянием отца Иоанна. Двадцать лет он не имеет собственного угла, не видал тарелки супа и если бы не отец Иоанн, то давно умер бы с голоду.

Я просил показать мне этого старика. Несчастный стоял в хвосте «строя» в первой колонне.

– Любоваться пришли,– ядовито обратился он ко мне с укором, когда я остановился против него…

Вид старика был суров; нависшие седые брови почти закрывали глаза, а всклокоченная седая борода спускалась на грудь; глубокие морщины и желтый отлив кожи красноречивее слов свидетельствовали о пережитом старцем… Его высокая фигура как-то сгорбилась, а правая рука висела без движения…

– Возьми, старец, – протянул я ему руку с кредитным билетом.

– Оставьте себе или дайте вот им, – отвечал он, мотнув головой в сторону «строя» и не принимая моей руки, – я не нищий, моя правая рука высохла, а левая не принимала еще милостыни…

– Да ведь ты же двадцать лет живешь подаянием?

– Ложь! Двадцать лет меня питает отец Иоанн, но милостыни я не просил и подаяния не принимал.

– Так если ты берешь от отца Иоанна, почему же не хочешь взять от меня?

– Я не знаю тебя и знать не хочу, а отец Иоанн – мой отец, он не свое дает, а Божие, дает то, что он получает для нас от Бога. Ты даешь мне двугривенный, как нищему, а отец Иоанн дает мне, как родному; как другу дает любя… Он тысячу рублей дал бы, если бы нас меньше было, для него деньги не имеют той цены, как вам, господин…

Я на этом прекратил разговор, но потом ближе познакомился со стариком; история его так интересна, что я впоследствии вернусь еще к нему…

Еще не было шести часов, когда из калитки хорошо знакомого «золоторотцам» дома, вышел батюшка… Толпа заколыхалась, но все остались на местах, обнажив только головы.

Отец Иоанн снял свою шляпу, сделал поклон своим «детям», перекрестился на виднеющийся вдали храм и пошел по «строю».

– Раз, два, три… десять… двадцать…

Двадцатый получил рубль для раздела с девятнадцатью коллегами. Опять: «раз, два, три… десять… двадцать» и опять рубль. Так до самого конца «строя». Только что кончился счет, вся толпа бросилась со своих мест к батюшке. Кто становился на колени, кто ловил руку батюшки для поцелуя, кто просил благословения, молитвы; некоторые рассказывали свои нужды… И отец Иоанн всех удовлетворил, никому не отказал; видно было, что почтенный пастырь сроднился с этой средой, понимает их без слов, по одному намеку, точно так же, как и толпа понимает его по одним жестам…

Окруженный и сопровождаемый своими «детьми», отец Иоанн медленно движется к собору Андрея Первозванного (или церкви «Дома трудолюбия») для служения ранней обедни. Исчез батюшка в дверях храма и толпа рассеивается по городу, лишь ничтожная часть остается на паперти для сбора подаяний. Это уж профессиональные нищие, которых, однако, сравнительно очень немного, и напрасно некоторые полагают, будто отец Иоанн размножает нищих.

«Строй» золоторотцев, как я называю нищих отца Иоанна, образовался давно уже, лет тридцать, но дисциплинировался, развился и приумножился за последние годы. По самому умеренному расчету, число бедняков, живущих на счет отца Иоанна, достигает тысячи человек, причем все они ежедневно утром и вечером получают несколько копеек. Независимо от этого для них устроены на средства кронштадтского пастыря ночлежный приют, рабочий дом и двенадцать благотворительных заведений. Я упоминал прежде, что содержание приютов, лечебниц, мастерских и других заведений при кронштадтском «Доме трудолюбия» обходится отцу Иоанну в пятьдесят– шестьдесят тысяч рублей ежегодно, не считая утренних и вечерних раздач, а также случайных выдач, более или менее крупных.

Бедняки привыкли смотреть на заботы о них почтенного пастыря, как на что-то должное, почти законное. Если иногда случается, что при разделе «строй» получает по две копейки на человека, вместо ожидавшихся трех, то раздаются громкие протестующие голоса:

– Не брать, ребята, ничего не брать, не надо. Этак завтра батюшка по копейке даст. Что ж мы будем на улице ночевать, что ли (в ночлежном приюте взимается по три копейки с человека).

– Митрич, ступай депутатом к батюшке; скажи, что меньше трех мы не берем.

Впрочем, эти голоса никогда не одерживали победы и оставались в ничтожном меньшинстве. Ни «Митрич» и никто другой никогда не решились бы идти с протестом, а так погалдят, пошумят, возьмут, конечно, то, что дают, и разбредутся по домам.

Отец Иоанн и сам смотрит на заботы о кронштадтских бедняках, как на свою обязанность. Последние годы он не имеет времени оделять «строя», но поручает это, кому-либо из приближенных, а когда уезжает в Москву или на родину, то оставляет на все дни определенную сумму с тем, чтобы бедняки ежедневно утром и вечером получали по три или пять копеек (смотря какими ресурсами располагает пастырь).

«Строй» обожает своего «отца» и «кормильца», нравственное влияние батюшки на него громадно.

Однажды имел место следующий случай. Бывший полицеймейстер Головачев сообщил отцу Иоанну, что его нищие занимаются грабежами и что один из них сорвал с господина Б. дорогую бобровую шапку, когда тот проезжал вечером по одной глухой улице. В тот же день по получении этого известия отец Иоанн собрал свой «строй» и объявил ему неприятную весть. «Строй» молча выслушал батюшку, и десятки голосов отвечали:

– Не наших это, батюшка, рук дело. Сегодня же мы разузнаем и найдем виновника.

Действительно, в тот же день вечером бобровая шапка была представлена отцу Иоанну…

Вообще, довольно батюшке намекнуть о каком-либо желании, чтобы бедняки немедленно приняли все меры к выполнению воли своего «отца».

«Строй» подвергается довольно частым видоизменениям. Можно назвать несколько десятков (а может быть, и сотен) бедняков, которые под влиянием пастырства отца Иоанна и при его материальной поддержке и помощи сделались теперь если не богатыми, то сравнительно достаточными тружениками: некоторые получили хорошие места, Другие сделались торговцами, третьи покинули Кронштадт и Петербург, отправившись на заработки в провинцию. Но прибывающих всегда больше выбывающих, почему численность «строя» растет с каждым годом. Конечно, в массе есть люди порочные, есть и профессиональные нищие, но можно утверждать, что хороших больше, чем худых, и несчастных больше, чем порочных, даже много больше. Отец Иоанн знает про плевелы своей паствы и старается игнорировать их по возможности, но никогда не выделяет их из «строя» при разделе подаяния, руководствуясь общим правилом: «просящему у тебя дай». А если этот «просящий снесет подаяние в кабак – это дело его совести, он за это отвечать будет.

Отец Иоанн, как мы видели выше, отправляет в течение долгого тридцатипятилетнего периода все священнические обязанности, до законоучительства включительно, наравне со всеми другими иереями у него есть свои прихожане, требы и так далее, как и во всех других церквах с одним или несколькими священниками; но та деятельность, о которой мы будем говорить ниже, выходит из пределов «прихода» кронштадтского Андреевского собора, как вообще она выходит из пределов обязанностей духовного отца и пастыря церкви. Эта деятельность «вне-нормальная», если можно так выразиться, «или сверх-нормальная», и она-то дает отцу Иоанну тот нравственный облик, который подобно магниту притягивает к себе сердца людей, заставляя их искать скромного и ничем по внешнему виду или положению не выделяющегося священника.

В своем месте мы говорили о необыкновенной популярности отца Иоанна, представляющего собой образец, как добродетели, так и скромности чисто-христианской, и здесь мы хотим только протестовать против упреков некоторых скептиков, ставящих отцу Иоанну чуть ли не в вину его популярность. Мы можем засвидетельствовать, что у отца Иоанна Сергиева постоянно правая рука не знает, что, делает левая. Он избегает всякого проявления благодарности, прячется от разных депутаций или демонстраций и неоднократно, при виде встречающей его тысячной толпы, он восклицал:

– Что мне с ними делать? Научите, куда от них укрыться…

Пробовал отец Иоанн просить своих почитателей с церковной кафедры держать себя скромнее и не устраивать ему триумфов, при редких беседах с представителями печати он просто умолял не печатать о случаях исцеления его молитвами и вообще не писать о его деятельности; наконец, придумывал он разные потаенные входы и выходы, но все напрасно! Чем больше избегал он огласки и популярности, тем больше его преследовали, так что, махнув в конце концов на все рукой, он сделался совершенно равнодушен ко всему окружающему и не замечает, кажется, что происходит вокруг. Затрут ли его толпой, он будет стоять и ждать, пока кто-нибудь не высвободит его, или сами осаждающие не сделаются снисходительнее; встречают ли, провожают ли его, он раскланивается, терпеливо все выслушивает и как посторонний свидетель идет далее своей дорогой. За все тридцать пять лет священнослужения отец Иоанн не только ни разу не вызвал какой-либо демонстрации, но не дал даже малейшего повода заподозрить его в желании стать предметом демонстративного чествования. Мало того, когда он замечал только желание с чьей-либо стороны эксплуатировать его популярность (а таких поползновений было множество), он резко и решительно обрывал свои отношения.

Мы говорим все это, чтобы поставить благотворительную деятельность кронштадтского пастыря в надлежащем виде. Человек, который сам спрашивает «Дом трудолюбия», сколько он ему прислал или пожертвовал тогда-то; который, получая одной рукой запечатанный пакет с деньгами, тут же передает его просящему, не распечатывая; наконец, который отдает неимущим все, что получает с имущих, а это «все» равняется нередко сотням тысяч рублей, такой человек не может искать популярности просто потому, что она ему ни на что не нужна. Человек, который отказывает в посещении предлагающему ему тысячу рублей, а идет в подвал к нищему, которому, кроме посещения, надо еще дать из своего кармана помощь материальную, не может быть заподозрен в какой-нибудь корысти… Здесь нет места мелочным целям земного тленного богатства.

Переходим теперь после этой оговорки к подробностям благотворительности отца Иоанна. Мы видели десятки случаев, когда молитва отца Иоанна совершала даже чудеса, перерождала душу и сердце человека, совершала нравственный подъем упавшего духа, исцеляла телесные недуги и так далее. Легкомысленно было бы думать, что всякий больной, обратившийся в критическую минуту к молитве отца Иоанна, получал непременно исцеление. Тогда это была бы какая-то клиника, в которую обращались бы все «на случай», как теперь обращаются к барону Вревскому и разным знахарям.

– Поможет – хорошо, а не поможет – все равно умирать надо – доктора отказались лечить…

Если мы знаем сотни случаев, когда молитва отца Иоанна спасала больных и помогала умирающим, то мы знаем также тысячи случаев, когда к нему писали и ездили «на авось», но никакой помощи ни получали.

Молитесь, Господь поможет вам по вере вашей,— говорит всегда отец Иоанн и в этом смысле молится сам.

Очевидно, если к молитве обращаются «на случай», как к соломинке, за которую хватается утопающий, то нечего и ждать от отца Иоанна какой-либо помощи, потому что он прежде всего человек искренно и глубоко верующий, живущий по букве и духу евангельского писания.

Напротив, те сравнительно немногие, которые находили нравственное или физическое исцеление у отца Иоанна, были все без исключения люди, или набожные, или проникшиеся в ту минуту, когда они говорили с отцом Иоанном, твердой и непоколебимой верой в возможность чудесной силы Божией, ниспосылаемой по молитве людей, сильных верой и благочестивой жизни. Правы они или нет, имеем ли мы здесь дело с Промыслом Божиим или простой случайностью – оставим на совести каждого. Наша задача – правдиво передать только одни факты, не пытаясь давать им научного или канонического толкования.

Перейдем теперь к другой не менее интересной и почтенной отрасли благотворительной помощи отца Иоанна. Здесь уже двух мнений не может быть.

Официальная благотворительная деятельность отца Иоанна сосредотачивается главным образом на кронштадтском «Доме трудолюбия», и частью на устроенном по тому же типу «Доме трудолюбия» в Санкт-Петербурге.

С самого вступления своего на пастырское поприще отец Иоанн стал заботиться об улучшении быта беднейшей части населения своего прихода и всего Кронштадта. Еще в шестидесятых годах он заговорил в печати об учреждении «Домов трудолюбия». В 1874 году, по его инициативе, было учреждено при Андреевском соборе приходское попечительство. «Церковное попечительство,– говорил отец Иоанн при его открытии, – есть учреждение первых христиан времен апостольских, которые, по братской любви, так заботились друг о друге, что не бяше нищ ни един из них (Деян. 4, 34). Оно особенно необходимо у нас. Дай Бог, чтобы оно было и у нас в таком же духе единомыслия и любви».

Вскоре при церковно-приходском попечительстве возникло замечательное благотворительное сооружение, в основе которого положены незыблемые начала: «труд и любовь». Благодаря поддержке таких деятелей (как барон Буксгевден, генеральша Лапшина, доктор Дворяшин и другие), из «Дома трудолюбия» разрослось дерево, прикрывшее своими ветвями до двадцати городов России, в которых теперь бедняки-труженики могут получить помощь не как подаяние, а как плату за труд…

Мы имеем отчеты за все годы существования кронштадтского «Дома трудолюбия» и из них особенно характерно видна основная черта деятельности отца Иоанна – поразительная скромность. Отец Иоанн не состоит в правлении «Дома» ни председателем, ни почетным управителем или распорядителем; все почетные звания и должности розданы другим, а между тем участие этих «других» и отца Иоанна выражается такими цифрами: «другие» полторы, много две тысячи рублей в год вносят в кассу общества, а отец Иоанн пятьдесят – шестьдесят тысяч… Нужно выстроить флигель или здание для помещения ночлежного приюта – «другие» составляют планы, сметы, заведуют постройкой; а отец Иоанн в стороне… он дает деньги на постройку… только!

Животов Н.Н.
1891 г.

– Не бери науку в критику Библии, – строго перебивает пастырь. – В Бога мы можем только верить, а не доказывать Его бытие. Кто верит, тот не требует доказательства, а если ты хочешь доказывать, так где же вера? Я тебе говорю: у меня в кармане есть булка; а ты отвечаешь: верю, батюшка, а дай-ка я рукой пощупаю… Одно из двух: верь или щупай.

– Но ведь учение свет, батюшка?

– Свет, большой свет. Но скажи, разве ты зажигаешь лампу днем? Или, если ты придешь ночью любоваться на звездное небо, разве ты принесешь свечу? Она тебе мешать будет, ведь и лампа и свеча – свет…

Таким был о. Иоанн Кронштадтский, современник еще живущего старшего поколения. Где черпал свои силы кронштадтский пастырь? На страницах своего дневника о. Иоанн отвечает на наш вопрос много раз одним и тем же выражением: «Господь все для меня.» Вот его слова:

«Что успокаивает меня в мыслях и сердце моем, то да предается письмени в память для меня и в постоянный покой сердца моего среди попечений и сует жизни. Что же это такое? Это – христианское, полное живого упования и чудной, успокоительной силы изречение: все для меня – Господь. Вот бесценное сокровище! Вот драгоценность, с которой можно быть спокойным во всяком состоянии, с которым можно быть и в бедности богатым, и при обладании богатством – щедрым, и с людьми любезным; с которой и по согрешении нельзя потерять упования. Все для меня – Господь.»

«Господь все для меня: Он сила сердца моего и свет ума моего; Он движет сердце мое ко всякому благу; Он укрепляет его; Он и мысль благую дает мне; Он – покой мой и радость; Он моя вера, надежда и любовь; Он пища моя, питье мое, одежда моя, жилище мое. Как мать бывает всем для младенца: и умом, и волей, и зрением, и слухом, и вкусом, и обонянием, и осязанием, и пищей, и питьем, и одеждой, и руками, и ногами, – так Господь все для меня, когда я совершенно предаюсь Ему.

«Господь совершеннее всего доброго, что я мыслю, чувствую, делаю. О, как беспредельно широка действующая благодать Господа во мне! Все для меня Господь, и так ясно, постоянно. Моя – только греховность, мои – только грехи.

«Господь – бытие мое, Господь – избавление от вечной смерти, Господь – вечная жизнь моя, Господь – очищение и избавление от многих прегрешений и освящение мое, Господь – сила в немощи моей, упование в малодушии и унынии моем, Господь- животворящий огонь в холодности моей, Господь – свет во тьме моей, мир в смятении моем, Господь – заступник в искушениях моих. Он – мышление мое, желание мое, деятельность моя, люби и благодари непрестанно Господа! Благослови, душе моя, Господа и не забывай всех воздаяний Его, очищающего все беззакония твоя, исцеляющего все недуги твоя, венчающего тебя милостью и щедротами, исполняющего во благих желание твоя.»

«Все для нас Господь, и мы сами по себе мало что можем сделать.»

Вот какой источник сил и радости и жизни видит для себя и указывает нам о. Иоанн.

«Вот перед нами живой человек: его глаза устремлены на нас, его уши открыты к слушанию, перед нами тело и душа его, но тело мы видим, а душу нет. Не видим его помышлений, его желаний, намерений, между тем, как нет мгновения, в котором душа его не мыслила и не жила соответственным ей образом. Так точно перед нами, около нас и в нас природа видимая, весь прекрасный мир Божий; мы видим в нем везде жизнь, стройный порядок, делание, но не видим Виновника жизни и порядка, не видим Художника, а между тем, Он во всякое время есть и во всяком месте, как душа в теле, хотя и не ограничивается им. Нет ни краткого мгновения, в которое бы Он, как Дух Всесовершеннейший, Премудрый, Всеблагий, Всемогущий, Вездесущий, не мыслил, не изливался в благости и премудрости на тварей Своих. Нет и кратчайшего мгновения, в которое Он не прилагал бы к делу Своей премудрости и всемогущетва, ибо Бог есть Существо самодеятельнейшее, в бесконечность производящее. Итак, ты видишь мир, но видь и примечай в нем везде Виновника его – Бога, везде в нем сущего, как исполняющего и все действующего и устрояющего.»

«Вездесущие Божие есть пространственное и мысленное, т.е. везде Бог – в пространственном отношении и везде в мысленном: куда ни пойду я телесно или мысленно, везде я встречу Бога и везде мне навстречу Бог.»

Эти прекрасные слова, принадлежащие о. Иоанну, разве не достаточны, чтобы убедить беспокойный ум?

http://www.wco.ru/biblio/books/list082/

Как известно, захоронение св. Иоанна, осуществленное 23 декабря 1908 года, первоначально находилось на небольшой глубине и было покрыто мраморной плитой. Когда, согласно секретному постановлению Петроградского губисполкома от 19-23 мая 1923 г., монастырь предполагалось закрыть, поступило два ходатайства о переносе мощей. Первое – от «живоцерковной» общины при Иоанновской обители, просившей о перемещении могилы на Новодевичье кладбище. Это ходатайство, однако, вскоре было отозвано, так как оставалась надежда, что монастырь не будет закрыт. Другое ходатайство – от родственников, в частности, за подписью протоирея Иоанна Николаевича Орнатскаго, о перенесении мощей на Смоленское кладбище. Для этой цели был даже начат сбор средств, сохранились подписные листы (например – крестьянка М.И. Крынкина пожертвовала 10.000 руб.). Ходатайство получило положительный отзыв, и уже назначались и вновь несколько раз переносились даты перезахоронения: 26 ноября, 1 декабря, 8 декабря, 28 марта. Наконец, 26 марта 1926 года это прошение также было отозвано. В качестве главных причин того, что перенесение мощей св. Иоанна Кронштадтского на Смоленское кладбище так и не состоялось можно назвать следующее:

1. Против были сестры Иоанновского монастыря. 2. Препятствовала «живоцерковная» двадцатка Иоанновского монастыря (на это указывают отправленные ими в Смольный письма – доносы). 3. Тайное нежелание властей, чтобы святыня была доступна людям. В то же время, в печати шла разнузданная кампания против св. Иоанна. Нами выявлен целый ряд публикаций (например в мае 1924 года в «Новой вечерней газете» напичатано «письмо трудящихся» с требованием ликвидировать «отживший» «рассадник черных ворон»). Непосредственным толчком к принятию окончательного решения по поводу перезахоронения мощей св. Иоанна Кронштадтского послужили новые, все продолжавшиеся попытки спасти святыню от осквернения. Так, в Петроградский райисполком поступило заявление приходского совета Андреевского собора в Кронштадте (от 9 февраля 1926, председатель – Тюлькин): в виду закрытия монастыря приходской собор ходатайствует о перенесении мощей к ним, в «подвальное помещение собора». Власти не могли не почувствовать реальную угрозу появления чтимой святыни в действующем храме, и проявили завидную оперативность.

В ответ на «заявление» кронштадтцев следует резолюция о том, что удовлетворить просьбу невозможно, и одновременно Петроградский райисполком принимает окончательное решение: усыпальницу замуровать.

Но в 1926 году подобные решения принимались только с ведома Главного Политического Управления, и 15 февраля туда посылают копию запроса Тюлькина с резолюцией и решением райисполкома. Тут же выяснилось, что ГПУ уже занималось этим вопросом, и существует доклад уполномоченного 3-его отдела оперчасти А.Макарова от 16 февраля, который гласил, что в монастырь въехал Научно-Мелиоративный Институт, предложивший замуровать могилу и заложить проходы кирпичом. Но в этом случает «теряется до двухсот саженей хорошего подвального помещения», кроме того замуровываются трубы, и при порче парового отопления возможно придется «замуровку разламывать». Кроме того, «оставлять могилу нетронутой, да еще и замурованной, равносильно сохранению могилы». «Между тем с занятием монастыря Институтом имеется возможность раз и навсегда покончить с могилой Кронштадтскаго. Для этого – мраморную гробницу разобрать, гроб упустить (так в тексте!) на глубину двух метров, а пол забетонировать, предоставив для института все подвальное помещение». «С переносом гроба Ивана Кронштадтского на одно из кладбищ появится новое поклонение, и не пройдет несколько лет, как на месте захоронения будет выстроена церковь».

Тем временем по решению районных властей, без согласования этого «политически-важного вопроса» с ГПУ, началась замуровка усыпальницы. «Новая вечерняя газета» 18 февраля сообщает: «После передачи бывшего Ивановского монастыря Научно-Мелиоративному институту среди религиозно настроенных обывателей распространился слух, что могила старца будет разрушена, а самое тело вывезено неизвестно куда. …Между тем могила осталась в неприкосновенности, и подвал, где она находится, в настоящее время замурован и вход в него закрыт». Газета умалчивала, что в период между 12 и 23 февраля из усыпальницы были изъяты для продажи мраморные Иконостас и Престол. Подобная ретивость местных властей даже в то время не была одобрена. Доклад Макарова с резолюцией его начальника Леонова («давать разрешение на перенос гроба не следует, тем более в Кронштадт») был доведен до сведения городских властей. Вскоре вопрос рассматривается тайно на малом президиуме – самой верхушке городской исполнительной власти. 26 февраля 1926 года принят самый важный для нас документ, за подписью председателя Губисполкома. Его следует привести полностью: «Секретное дело. Малый Президиум Губисполкома. 26 февраля сего года без занесения в протокол. Решено: помещение гробницы Иоанна Кронштадтского замуровать, и спустя два-три месяца гроб опустить ниже на 2-3 аршина, а пол над могилой забетонировать Подписано: Ларионов. 26. Февраля 1926 года».

Таким образом, решение носило компромиссный характер и с одной стороны соответствовало представлению ГПУ. Оно предусматривало сокрытие мощей в 2 этапа, которые следовало осуществить разное время. Немедленно замуровать гробницу, что ранее предлагалось Петроградским райисполком и уже осуществлялось, а через 2-3 месяца перезахоронить гроб на большей глубине и забетонировать пол, что считал необходимым сделать оперуполномоченный Макаров. Промысл Божий через это соломоново решение властей позволил мощам уцелеть.

Какие альтернативные варианты? Перенести останки означало создать новый очаг почитания Кронштадтского Пастыря. В 1926 году, когда уже несколько лет храмы не возводились, ГПУ всерьез боится постройки церкви над мощами.

Другой вариант: просто вывести и уничтожить мощи. Тут власти боялись, и боялись не только народного возмущения. Нельзя забывать, что гробница в Иоанновском монастыре являлась могилой, причем могилой совсем недавней. Были живы родственники св. Иоанна Кронштадтского. Никакого мнимого разоблачения обмана церковников, чем пытались оправдать вскрытие мощей, здесь ожидать не приходилось. Уничтожение захоронения вызвало бы и для беззаконной власти определенные юридические проблемы. Даже, когда повсеместно срывались Некрополи (а в 1926 году эта эпидемия еще не наступила), формально устанавливался срок для перенесения родственниками останков на действующие кладбища. В то же время, если бы работы велись в монастырской крипте, то они не привлекли бы к себе дополнительного внимания и позволили бы гробницу внешне уничтожить, а впоследствии, когда страсти улягутся, использовать это помещение, что кстати и было сделано при последующем переоборудовании усыпальницы под бомбоубежище. Об очень быстром окончании первой части работ в усыпальнице свидетельствует «Акт ликвидации прохода в усыпальнице Иоанна Кронштадтскаго» от 1 марта 1926 года: «Сего числа была проведена окончательная замуровка арки прохода в усыпальницу с левой стороны при спуске с лестницы, толщиной в два кирпича. Перед окончательной заделкой в помещение усыпальницы были допущены родственники священника Иоанна Сергиева свящ. Орнатский, Курнадская, Макеева. При осмотре гробницы таковая оказалось в неприкосновенности. То, что усыпальница действительно замурована, 11 марта подтвердила секретарь Петроградского райисполкома. Что касается, второй части документа, то к настоящему времени пока не обнаружены сведения об осуществлении ее, но вероятность этого очень высока. Такого рода секретного распоряжения, тем более согласованные с ГПУ, подлежали обязательному исполнению, в связи с этим они, как сами собой разумеющиеся, могли не документироваться. Акт о замуровке, т.е. о выполнении первой части этого распоряжения был связан с тем, что при этом присутствовали родственники, работы уже осуществлялись, и вообще первый этап работ по замыслу властей должен был получить более широкую огласку, чем сокрытие мощей под полом. Посему о первом этапе мы знаем довольно много, а о втором сохранились единичные свидетельства.

Несмотря на то, что актуальность для властей почитания св. Иоанна Кронштадтскаго со временем не становилась меньше, но они как будто успокаиваются после марта 1926 года, и никакие другие, более поздние постановления по поводу гробницы не обнаружены. Так что, по видимому в период с конца апреля до начала июня 1926 года мощи св. Иоанна Кронштадтского, в оцинкованном гробе по свидетельству Иоанна Орнатскаго, были сокрыты под полом усыпальницы на глубине от 0,8 до 2 метров (по рекомендации А.Макарова и по распоряжению Ларионова), и пол забетонирован. Прослеживается аналогия с захоронением свят. Патриарха Тихона, только там мощи были сокрыты самими православными.

Сведений о вскрытии гроба о. Иоанна нет, и это косвенно подтверждает то, что гроб не вскрывался. Необходимости вскрывать (для разоблачения) не было, и если бы вскрывалось, то Ларионов написал бы об этом. Слухи же об уничтожении могилы скорее всего были инспирированы книгой Юдина, вышедшей в 1962 году «Правда о петербургских святынях», где автор кощунственно говорит о сожжении мощей.

Надеюсь, что данные сведения в надлежащее время помогут обрести мощи св. праведного Иоанна, Кронштадтского Чудотворца.

Доклад А.В.Берташа на II Свято-Иоанновских чтениях

Оригинал статьи

http://www.leushino.ru/ioann/l21_1.html

О том же свидетельствует родственник о.Иоанна полковник И.И.Ветвеницкий: «О.Иоанн был всегда отзывчивый и бесконечно доброжелательный, благодушный и радостный, сияющий, как бы всегда Пасхальный».

И.К.Сурский, живший рядом с Леушинским подворьем и много раз бывавший на службах о.Иоанна на Леушинском подворье и в Иоанновском монастыре, делился своими переживаниями: «Я лично постоянно испытывал это (пасхальное настроение) множество раз, стоя в алтарях храмов во время служения о.Иоанна, сидя с ним за столом во время обедов и чаепитий и вообще всегда и всюду». Даже от гроба почившего Батюшки исходил таинственный дух невечерней Пасхи, так что само его отпевание в Иоанновском монастыре было более похоже на пасхальную заутреню, о чем замечательно повествует священник Иоанн Альбов, участвовавший в отпевании о.Иоанна Кронштадтского: «Выходим на литию. Преосвященный Михей и до 20-ти священников… Но что это за служба! Песни печальные, настроение же благоговейно-праздничное. Есть что-то напоминающее Светлую Заутреню. И чем дальше идет служба, тем это праздничное настроение все растет и поднимается. Какая-то благодатная сила исходит из гроба и наполняет сердца присутствующих неземной радостью, словно окрыляет их… Из гроба его исходило какое-то духовное благоухание, ощущаемое духом…» Знаменательно, что после кончины о.Иоанна ежегодные торжественные собрания «Общества в память о.Иоанна Кронштадтского» под председательством протопресвитера о. Александра Дернова, настоятеля Петро-Павловского собора, были специально приурочены к Светлой седмице и проходили в 4-й день Св.Пасхи – Светлый четверг.

Откуда же у Дорогого Батюшки был этот пасхальный дух?!

Свой главный труд отец Иоанн назвал «Моя жизнь во Христе». Можно сказать, что вся жизнь Великого Пастыря была «жизнью в Воскресшем Христе», пребыванием в пасхальном свете.

В своем дневнике о.Иоанн записал своего рода «пасхальный символ веры»:
«Люблю я взирать на образ воскресшего Жизнодавца с знамением в руке, с этим символом победы над смертью и имущим державу смерти – диаволом. Где ти, смерти, жало? где ти, аде, победа? Какой славный Победитель! Какого лютого, всезлобного врага победил! – врага, который величался своими победами несколько тысяч лет! Тебе, Победителю смерти, вопием: осанна в вышних, благословен гpядый во Имя Господне! Величаем Тя, Жизнодавче Христе, нас ради во ад сшедшаго и с Собою вся воскpесившаго. «Пасхальность» о.Иоанна Кронштадтского может быть сравнима только с преподобным Серафимом Саровским, у которого Пасха Христова всегда была в сердце, так что он всех приходивших к нему богомольцев независимо от времени года приветствовал пасхальным целованием: Христос Воскресе!. У Иоанна Кронштадтского те же слова были запечатлены во всем его облике и образе его подвига и жизни.

Для Серафима Саровского и Иоанна Кронштадтского Пасха была состоянием их души, проявлением их жизни во Христе, Царства Божия, которое они стяжали внутрь себя.